Безнадежное спокойствиеМетафизика мэонизма предлагала человеку безнадежное спокойствие на грани бытия и небытия, доведя его до осознания этого бесконечного стремления к несуществующему и вскрывая противоречия, в которые человек неизбежно оказывается вовлеченным. Не только поэзия Минского, но и все его творчество — свидетельство того мистического беспокойства, которое с большей зрелостью и глубиной выразится в России в «богоискательстве» начала XX века.

На однообразном и приглушенном фоне поэзии Надсона и дисгармоничном и неровном — Фофанова и Минского лирика Константина Бальмонта — это взрыв света и звуков, весеннее, юношеское ликование чувств, триумф музыки слова. Когда Бальмонт с невинным эгоцентризмом заявляет: «Я имею спокойную убежденность, что до меня, в целом, не умели в России писать звучных стихов», в этой гиперболе есть доля истины, потому что до Бальмонта русскому стиху «звучность» была, конечно, знакома, но он не знал изощренного искусства любовной бальмонтовской игры со словом, изысканного мастерства его поэтической фразировки. В отличие от Минского и других символистско-декадентских поэтов того времени Бальмонт становится «модерным» непредумышленно, без теоретической программы, без мучительного преодоления старых схем. Наоборот, он, обладая весьма обширной эрудицией и оставив огромное количество переводов из поэтов самых разных времен и народов, не имел той разносторонней теоретической культурной базы, которая была у символистов, и при чтении сборника его статей «Горные вершины» поражает недостаточная глубина мысли в сравнении с разнообразием тем, от Бодлера до Уайльда, от Уильяма Блейка до Эдгара По. Причастность Бальмонта к мировой поэзии была, по существу, нерассуждающей и непосредственной, как и его поэзия, и, как она, отличалась неизменной калейдоскопичностью, всеядной способностью схватывать самые мимолетные впечатления в неисчерпаемом мире чувственного и интеллектуального опыта. Жить мгновением, одновременно сжигать себя и торжествовать в настоящем, отдаваться потоку капризного, непостоянного, изменчивого я — вот источник поэзии Бальмонта, корни ее завораживающей «звучности», но и разочаровывающей банальности. Его поэзия так же, как и опыт поэта, — непроизвольный поток, технически изобретательный, но лишенный отбора и строгости, и его кристальная чистота часто замутняется, а напор иллюзорно-вечной молодости затухает и чахнет. В русской поэзии на рубеже двух веков Бальмонт — поэт солнца, первый провозвестник в России мифа солнца как источника и символа жизненного порыва, мифа чисто ницшеанского в его стремлении к остроте и усилению жизненной энергии и любовного приятия фатальности существования. «Аполлинический» художник, Бальмонт своей безудержной жаждой света, звуков, цвета, ощущений, своей лирической «сверхчеловечностью», нацеленной на радостное творение форм и значений, нашел поддержку в Ницше, философия которого в это время начала распространяться и в России.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: