Божья воляПодчиниться божьей воле — значит обрести свободу, молчание — красноречи — вейшая из молитв, подлинное причастие совершается в странствовании по душам. Выделяя всякий раз два аспекта в мироощущении Шестова, мы стремились показать, что сама мысль его по своей структуре не синтетическая, а дихотомическая, она либо развивается по двум направлениям, объединенным общей темой, либо, противопоставляя два возможных пути, отстаивает один и разоблачает другой, например «Афины и Иерусалим». Из конфронтаций мысль Шестова выходит окрепшей и будоражащей; так, скажем, насмехаясь над Сократом, он намеренно шокирует читателя.

Если подытожить вышесказанное, не стремясь, впрочем, к вычленению синтетического единства, становится очевидным, что Шестов шел к мистицизму. Но у такого ярого противника разума ни одна тенденция не может существовать в чистом виде, словам он не доверяет и зачастую сообщает им смысл сколь разумный, столь и неожиданный. Так, протестантская «свобода совести» оказывается в его понимании чем угодно, кроме свободы человеческой деятельности, поскольку осуществляется под контролем разума, порожденного первородным грехом. Одно из самых глубоких изречений Шестова гласит; «Философия начнется лишь тогда, когда человек потеряет все критерии истины, когда он почувствует, что никаких критериев быть не может и что они даже ни за чем не нужны». Это ли не прямая дорога к мистике? Возможно. Но вступать на нее никто не обязан. Борясь с очевидностью, Шестов тем не менее не написал ничего, мало-мальски напоминающего мистические излияния госпожи Гюйон. Он избегал красноречия, лживого, словоохотливого и настырного. Разумеется, он помнил слова: «Убеди прийти», но действовал ненавязчиво. Мягкость — основа его мистицизма. Мягкостью, ускользающей обычно от внимания исследователей, дышит все его творчество. Итак, отвергая разум, Шестов высказывался если не рационально, то по меньшей мере очень разумно; он часто повторялся и не боялся этого, поскольку неустанно убеждал себя самого и других. К людям он относился с любовью, доказательством тому служит все, написанное им о Ницше и Достоевском. Но он не требовал от людей «ключа от замка».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: