Человеческое сердцеВ сущности, все совершается без его участия, кроме обедни, которую служат в его честь по его же собственному требованию. И потому Шестов никогда не верил, что у разума достанет сил, чтобы полностью завладеть человеческим сердцем. Исключение составляет Спиноза, да и то с оговоркой. Ведь и Спиноза, помимо своей воли, приносил повинную, развешивая афиши против власти, которую «ненавидел», и, более того, провозглашал, что, будучи свободным, воображение стало бы добродетелью. Скептик Шестов вкладывал в слово «свобода» новый неожиданный смысл, понимая ее как надежду. Свобода может быть только полной. Не существует никаких вечных истин, кроме биения моего сердца. Однако и к собственному скептицизму он относился скептически. Я сомневаюсь решительно во всем, но пафос мой неизменен: разум не обладает той абсолютной властью, которую так охотно признают за ним философы. Тем не менее он исключительно опасен — Шестов слишком хорошо знал Канта и Гегеля, а потому прекрасно понимал, насколько разум коварен. Дремотный разум расчетливым движением сомнамбулы может ухватить меня за руку, так что назавтра я проснусь с верой в вечные истины. С одной стороны, Шестов предпринимал отчаянные усилия, дабы язвительными насмешками посеять в мире здоровый скептицизм. При этом он никогда не рассчитывал на успех и даже предполагал, что старания его, скорее всего, обречены на неудачу. С другой стороны, он не исключал возможности, что мерзкий разум победит нас изнутри, и эта мысль жестоко мучила его. «Сила и власть Цирцеи-разума таковы, — пишет он, — что ей покоряются Даже самые смелые и проницательные люди, и до сих пор не нашлось еще хитроумного Одиссея, которому удалось бы добыть волшебный цветок и разрушить чары волшебницы». При соприкосновении с жизнью выясняется, что разум и свобода несовместимы.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: