Лекция МережковскогоЧехов был близок и дорог символистам, хотя и весьма далек от их религиозно-метафизических построений. Именно в лекции Мережковского «О причинах упадка и новых течениях современной русской литературы», прочитанной в 1892 году, — манифесте, в котором обосновывался и провозглашался символизм, — мы находим первое беглое признание новаторства Чехова в литературе: если одну из черт символизма Мережковский видел в «жадности к неиспытанному», «погоне за неуловимыми оттенками, за темным и бессознательным в нашей чувствительности», в Чехове ценилась способность замечать «неуловимое», разрушающая пространные формы романного повествования и создающая новые формы выразительности, благодаря которым «в мимолетных настроениях, в микроскопических уголках, в атомах жизни поэт открывает целые миры, еще никем не исследованные».

Мы не можем согласиться с формулой, которой Наум Берковский, критик большого дарования, резюмирует свой анализ творчества Чехова: «поэт конца». На самом деле Чехов настолько же «поэт конца», то есть завершения определенной литературной фазы и мира, принадлежащего истории, насколько и «поэт начала» новой фазы и нового мира. Именно в этой динамике корень всех сугубо литературных, а также общекультурных проблем, которые ставит его творчество и которые не были бы столь сложны, если бы Чехов только «завершал» старую Россию и классический реализм. Восприятие Чехова за пределами России, в новой Европе, и за пределами его времени, в советской России, показывает, что секрет Чехова следует искать не в России его времени, где он якобы был лишь поэтическим хроникером. Здесь возникает парадокс, так как и в самом деле чеховские произведения представляют удивительный каталог персонажей, ситуаций и предметного мира России на рубеже двух столетий. Ни у одного русского писателя нет такого обилия документального материала, касающегося русского быта, городского и деревенского, столичного и провинциального, буржуазного и чиновничьего, артистического и интеллигентского. В чеховских рассказах Россия представлена разношерстной пестрой толпой, в которой каждому человеку отведена определенная социальная роль: в русской литературе предшествующего периода героями были помещик, чиновник, крестьянин, интеллигент — фигуры добуржуазного общества, структурно несложного; даже когда у персонажа была особая, присущая новому времени профессия, она была чисто внешним и второстепенным его атрибутом: кто помнит, что Кириллов у Достоевского был инженером?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: