Литературные манифестыПисать литературные «манифесты» и программы Чехов был не способен органически, и его новаторство было молчаливым и индивидуальным. Главная новизна «Чайки», вполне отвечающая духу зрелой прозы Чехова и тенденции, зародившейся в пьесах предшествующего периода, — в отсутствии определенности и действия. Чайка — символ двусмысленный: птица со свободным, изящным полетом, на сцене она присутствует в виде набитого чучела; она не имеет однозначной соотнесенности, потому что персонажи этой пьесы, да и других чеховских пьес — все немного «чайки», полет их навсегда остановлен в позах чучел. В «Чайке» множество сюжетных линий, она вся пронизана густой сетью микроконфликтов, из которых ни один не преобладает над остальными. В сценическом времени-пространстве возникает игра перекрестных влюбленностей, сходящихся и расходящихся пар, и все это в изящном и печальном ритме, в зыбкой, сумеречной и предрассветной, атмосфере, сенильной и младенче — ски-легкомысленной. Читайте так же: как научиться целоваться в засос.

«Пуд любви» замешен на множестве «разговоров об искусстве», вызывая ряд минимальных, ничем не завершающихся поступков. Даже самоубийство Треплева не обладает завершающей категоричностью, каким было самоубийство на сцене Иванова: в «Чайке», как и в последующих пьесах, ничто так и не может получить завершения, определения, заключения. Это нескончаемый поток судеб, бесконечное пересечение встреч, открытости неисчерпаемым «раньше» и «потом», исключающим существенность драматических героев в классическом смысле. Персонажи расплывчаты, но это совсем не значит, что они несостоятельны, и движение их без всякого развития подчинено ритму внутреннего времени, игре пауз, магии воспоминания, пленительности ожидания, меланхолии молчания. Развитие сценического действия приводит к своеобразному духовному вакууму, изысканному и отрадному, к нирване, в бездне которой окончательно угасают волнения прошлого, выстрелы самоубийств или попыток убийств, как в «Дяде Ване», или убийств, как в «Трех сестрах», удары топоров, вырубающих «вишневый сад»: единственный звук, который финальное молчание драмы может принять в себя, — звук лопающейся струны, нежно-печально затухающий в бесконечном пространстве пустоты, растворяющийся в несуществовании, в небытии.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: