Нереализованные потенцииРассказ «Архиерей» формально наиболее близок ситуации, изображенной в «Смерти Ивана Ильича»: грозящая смерть открывает новый взгляд на прошлое. Этот взгляд, однако, не только глубоко антитолстовский, он отличается и от «разочарования» других чеховских персонажей: архиерей со щемящей тоской видит перед собой самые подлинные образы своей жизни, нереализованные потенции своей судьбы и наложенные его саном ограничения на богатство его внутреннего мира, но и в этом последнем свете истины, одушевляющем его воспоминания, ни прошлое, ни настоящее не окрашиваются в обличительные тона, как у Толстого, и не возникает чувства отчаяния и беспомощности, как у «нормальных» чеховских героев. Боль по уходящей жизни, реализовавшейся не полностью, уравновешена душевной просветленностью, которую может вызвать лишь ощущение внутренней подлинности. В одной из «записных книжек» читаем: «Вера есть способность духа. У животных ее нет, у дикарей и неразвитых людей — страх и сомнение. Она доступна только высоким организациям» . Прекраснейший образ одной из таких одновременно «высоких» и простых «организаций» агностик Чехов дал в «Архиерее», самом, пожалуй, совершенном из его рассказов, в котором «поток памяти» и чувство прозрения переданы в наивысшей чистоте и незамутненное™.

Во всех других рассказах Чехова преобладает «страх» и «сомнение», и это не потому, что его герои «неразвиты», а потому, что они по-своему «нормальны», при всех своих бесчисленных отступлениях от неизвестной «нормы». Архиерей — духовный герой, в то время как типичные чеховские герои — герои интеллектуальные, не в том смысле, как, например, герои Достоевского, а в том, что, независимо от культурной классификации, все они во власти этико-интеллектуального беспокойства разной степени, они ощущают, а иногда даже и сознают, расхождение между «аномальностью» своей жизни и «нормой», которой она должна регулироваться. Даже в рассказах, где идеи играют ключевую роль, от «Дуэли» до «Палаты № 6» и «Дома с мезонином», они уже не те, что были не только в романах Достоевского, но и вообще во всей предшествующей русской литературе: это не самодостаточные, имеющие универсальную значимость мировоззрения, носителями которых являются герои, отождествляющие с ними свою судьбу и посредством такого личностного вживания в них видоизменяющие их и вместе с тем поверяющие их.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: