Новая энергиюНо если эта схема — традиционно романтическая и останется таковой при всем последующем развитии горьковских идей, даже когда примет марксистскую форму оппозиции буржуазный/проле — тарский, у молодого Горького, бесспорно, она обретает новую энергию, а главное, новую перспективу, и он исходит здесь не только из своего опыта человека, вышедшего из народных низов, но и воспринимает культурные импульсы, распространившиеся в то время в России, в частности идеи Ницше. Горький был связан с русской культурой конца века не поверхностно, да и его приход к «богоискательству» произошел под влиянием такого марксиста, как Луначарский, не скрывавшего воздействия на себя автора книги «Так говорил Заратустра», которую молодой Горький читал и следы которой видны в таком характерном для него произведении, как «Песня о Соколе». Но в культуре Горького, приобретенной путем самообразования, весь интеллектуальный вклад вторичен по сравнению с жизненными импульсами, и поэтому, и когда говорится о возврате к схемам романтизма, и когда отмечается наличие ницшеанских идей, внимание должно быть в первую очередь направлено на неукротимо-деятельную и самобытную сторону его личности не «плебейского», как разночинцы 60-х годов, а народного и даже массового писателя и, как такового, критически относящегося к интеллигенции.

«Народный» характер Горького уже не народнический, он не связан с крестьянским миром и с мифом о нем. Сначала этот «народный» характер облекается в форму крайнего романтически — анархического индивидуализма: это фигура босяка, бродяги из первых рассказов Горького, произведшая такое сильное впечатление на русскую культуру на рубеже двух столетий. Романтический мятежник был не возвышенной душой в духе Байрона, а отверженным, происходящим из самых низов, и его бунт был продиктован не изощренными идеологиями и пресыщенностью всякой идеологией, а инстинктивным, презрительным и грозным отказом от любых общественных и институционализированных форм жизни как в верхах общества, так и в мире самого крестьянства, замкнутого в своих узких интересах. Босяк — олицетворение антиобщества и, если позволителен столь резкий переход, это будущий революционно-анархический апостол «Двенадцати» Блока. Но как в блоковской поэме сокрушительная необузданность двенадцати босяков, скрепляющих собственное единство революционным преступлением, постепенно подчиняется железному ритму новой власти, так и горьковский босяк, значение которого не описательно-этнологическое, а философско-символическое, — только крайнее и экстремистское начало, которое должно быть преодолено в новом обществе: имеет место переход от человека, понимаемого как абсолютный и противопоставляемый существующему обществу индивид, к Человечеству и его новой, чисто гуманистической, религии, в которой отдельный человек полностью растворится, обретя в ней условия для гармонического развития своих способностей. В этом переходе от босяка к революционеру, от человека к Человечеству отражен в прозе Горького рубежа двух веков его переход от позднего, переживавшего кризис народничества и от усвоенного ницшеанства к революционному марксизму, тоже не лишенному пережитков народничества, воспринятому в «религиозном» и ницшеанском варианте Луначарского как антихристианство и как пролетарский гуманизм.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: