Новые маскиСо своей стороны, Белый в сборнике «Пепел» отводит большое место народным танцам и заговорам. У Сологуба, возьмем ли мы роман «Навьи чары» или поэтический сборник «Пламенный круг» , колдовство принимает все более индивидуализированный и психологизированный характер, нередко с оттенком садизма. Что же до Блока, то весь «второй том» его стихотворений пронизан магией заклинаний, верой в злые силы и колдовство. В статье 1906 года он писал: «Заговоры, а с ними вся область народной магии и обрядности, оказались тою рудой, где блещет золото неподдельной поэзии; тем золотом, которое обеспечивает и книжную «бумажную» поэзию — вплоть до наших дней».

Помимо поэзии заклинаний, всех символистов, как последователей Соловьева, так и тех, кто остался свободен от его влияния, влек к себе миф. В 1904 году Иванов, только что блистательно дебютировавший в литературе, писал в статье «Новые маски», послужившей предисловием к сочиненной его женой трагедии «Кольца», что ныне драма, многие столетия скрывавшая свою мифологическую природу, вновь обнажает связь с мистерией страждущего бога Диониса. В двух своих трагедиях «Тантал» и «Прометей» , представляющих собой «жертвенные действа», Иванов создает варианты самых архаических мифов. И Тантал, и Прометей — воплощение умерщвленного Диониса. Блок также создал в своей драматургии мифологический образ человека, растерзанного жизнью, — это Гаэтан из драмы «Роза и Крест». Армориканские дожди и океанские брызги символизируют мучительное раздвоение между весельем и горем, характерное для рыцаря в маске, обреченного на скитальчество и получившего от феи имя «Радость-Страдание». По-видимому, благодаря Иванову в его трактовке мифа о Дионисе все символисты постигли то, что, по мнению французского философа Рене Жирара, составляет сердцевину религиозного мифа — «жертвенный механизм» и тоску по целостности. Наконец, последний и самый символистский из всех — это миф о слове. Алча магической целостности и непосредственности, символисты сделали героем утопии само слово. Страстно желая вернуться к «прозрачности» бытия, они поверили в возможность вновь обрести изначальное, искрящееся, магическое, совершенно «естественное» слово, не имеющее ничего общего с миром произвольных знаков. За Музыкой, «вещью в себе» или возрожденным дифирамбом, о котором мечтал Иванов, символист провидит царство чистых звуков, «слов-символов», исполненных первобытной силы. До этого крайнего своего предела символизм доходит в двух текстах: «Поэзия как волшебство» Бальмонта и «Глоссолалия» Белого. В своем творчестве Белый не раз упоминает о мистическом алфавите, близком к знаменитому сонету Рембо о гласных. Вспомним хотя бы первую главу «Петербурга»: «Все слова на е р ы тривиальны до безобразия: не то «и»: «и-и-и» — голубой небосвод, мысль, кристалл; звук и-и-и вызывает во мне представление о загнутом клюве орлином: а слова на «еры» тривиальны; например: слово рыба; послушайте; р-ы-ы-ы-ба, то есть нечто с холодною кровью… И опять-таки м-ы-ы-ло: нечто близкое; глыбы — бесформенное; тыл — место дебошей…»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: