Период БрюсоваПоэтому наиболее, может быть, характерной и для юношеского периода Брюсова, который с самого начала литературной деятельности не скупился на теоретические выступления о поэзии и защищал автономию искусства и свободу художника, остается статья «Страсть». Спустя двадцать веков, на протяжении которых европейская культура привыкла оценивать духовное как высшее и унижать человека перед бестелесным духом, наконец пришли к реабилитации телесного, но не так, как этого хотелось бы плоскому материализму, который в конечном счете все еще смотрит на дух как на нечто священное и, по-детски бунтуя, хотел бы не возвысить тело, но унизить дух. Наше время, говорит Брюсов, научилось уважать телесное, открывая в нем те же глубины, что и в духовном, и не противопоставляя первое второму как нечто внешнее внутреннему. Считая себя стоящим вне «идеализма» и «материализма», Брюсов по-ницшеански призывает быть «верными земле» и продолжать освобождение телесного, начатое именно Ницше и французскими символистами. Но наряду с этим возрождением телесного и земного утверждается другой императив: «культ тайны». Со времен Декарта европейская философия пыталась построить рационально и эмпирически прочное здание, но неожиданно это здание оказалось миражем и за поверхностью, вроде бы прочной и устойчивой, разверзлась пустота тайного и непознаваемого. Страсть является частью этого тайного, чем отличается от любви, которую, напротив, можно проанализировать до конца: «Страсть в самой своей сущности загадка; корни ее за миром людей, вне земного, нашего. Когда страсть овладевает нами, мы близко от тех вечных граней, которыми обойдена наша «голубая тюрьма», наша сферическая, плывущая во времени вселенная. Страсть — та точка, где земной мир прикасается к иным быти — ям…» «Страсть», как чисто телесное бегство из темницы тела, находит свое первое воплощение в эротическом и «искусственном» экстазе. Весь интеллектуально-поэтический опыт Брюсова, начиная от переживания всемирной истории как сменяющих друг друга чувственных и роскошных картин и кончая революцией, как грандиозным и катастрофическим обновлением, основывается на «страсти», на эстетствующем вожделении, удовлетворяемом в экстазе, для которого сексуальный экстаз является только моделью. Страсти Брюсова, начиная от страсти к литературе, из-за которой он еще юношей мечтал стать «вождем» декадентства, были, однако, придуманными, и его поэзия, одновременно торжественная и рафинированная, — личина несуществующей и поддельной страсти, тень вожделенной жизненности, так никогда по-настоящему и не достигнутой.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: