Положение одиночкиТакая позиция неизбежно приводила Кузмина к положению одиночки, что, возможно, стесняло его лишь в той мере, в какой делало его творчество совершенно или частично недоступным для понимания. Поэт, которому адресовали упрек в отдалении от современности, был попросту совершенно иным. Сам же Кузмин любил сохранять дистанцию между собой и поэтическими и литературными школами в России, и в частности с русскими символистами, этими «мечтателями», которых он упрекал в утрате связи с действительностью, но при этом делал им единственный комплимент, на который он вообще был способен, когда четко очерчивал грань, отделявшую его от футуристов и формалистов: «Во всяком случае это — люди, считающиеся с такими устарелыми словами, как «мировоззрение», «лирический пафос», «внутреннее содержание» и "метафизика искусства"». Если интерес к метафизике играл роль общего знаменателя для Кузмина и символистов, то, напротив, следствием интереса к обыденному явилось то, что акмеисты, видевшие в нем предшественника и учителя, хотели бы иметь его в своем лагере; но, возмущенный тем, что на его глазах кларизм стал для многих синонимом акмеизма, Кузмин отнесся к новой школе холодно и не без иронии. Что же касается формалистов, то Кузмин не избавляет их ни от нападок, ни от сарказма, называя то слабыми, то шарлатанами, оценивая их литературные попытки вообще как безумие: «Безумно думать, что в безвоздушном пространстве существуют вечные, чистые формы. Безумно думать, что есть какие-то современные формы для формы, не вызванные органической, внутренней необходимостью. Сегодняшние искания для исканий завтра — устарелая ветошь».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: