Последний венценосецНе одной Анне Ахматовой приходила в голову мысль, что завершение эпохи, которую мы называем девятнадцатым веком, не совпало с календарем и подлинным началом нового столетия нужно считать выстрел сербского гимназиста, ставший сигналом для первой мировой войны. Последним мирным годом, последней ступенькой благополучного — каким он сейчас нам кажется — XIX века был год Тысяча девятьсот тринадцатый.

В феврале этого года в России было с помпой отпраздновано трехсотлетие царского Дома Романовых. На торжествах лежала тень двусмысленности: в строго генеалогическом смысле Романовых не существовало. Еще в XVIII веке династия угасла сначала по мужской, а затем и по женской линии, и страной правили потомки захудалого немецкого Гольштейн-Готторпского княжеского рода. Это обстоятельство, само по себе несущественное, стало с некоторых пор восприниматься как зловещий знак. Уже при жизни последний венценосец стал символом заката империи. Кризис 1904—1907 годов повлек за собой некоторую модернизацию го — сударственного механизма. Страна получила подобие конституции: возникли зачатки парламентаризма. Парадоксальным образом реформы не успокоили давно копившееся и охватившее мало-помалу все слои общества недовольство существующим порядком, но, напротив, разожгли его еще больше. Распространенное мнение, будто Россия не созрела для демократии, неожиданно соединилось с убеждением, что она Перезрела и катастрофа неизбежна. С надеждой и ужасом, с каким-то предсмертным весельем общество ждало этой катастрофы. Гигантское, одновременно западное и восточное государство с его 170-миллионным населением, включавшим представителей более ста национальностей и нескольких рас, одна из последних континентальных империй стала напоминать Византию накануне ее гибели или Рим перед нашествием варваров.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: