Противник ВолынскогоНо организаторы по причине той «нетерпимости», которая, как замечает, рассказывая о случившемся, противник Волынского Венгеров, составляет «слабость русской интеллигенции», а также из опасения, что участники банкета расценят присутствие Волынского как провокацию, не пустили незваного гостя, который, выступив в своих статьях против Чернышевского и Добролюбова, оказался недостоин сидеть за одним столом с их наследником Скабичевским. Разумеется, реакционная печать подлила масла в огонь, встав на сторопу Волынского, на которого в прошлом нападала с антисемитских позиций.

Интересно свидетельство Любови Гуревич, вспоминавшей о «постоянном давлении», которому она подвергалась в годы, когда печатались статьи Волынского, о попытках повлиять на нее, издательницу журнала, «в Смысле прекращения, или по крайней мере сокращения этих статей». Гуревич вспоминает также аргумент, к которому обычно прибегали, в том числе и Владимир Соловьев, выступая против Волынского: отсутствие исторической точки зрения. Аргумент, не лишенный некоторого основания, но явно использовавшийся в качестве предлога, так что справедливо звучат энергичные слова Гуревич, которыми она отвечает на это обвинение: «Пересмотр руководящих обществом идей, «переоценка ценностей», как вскоре вслед за тем, когда дошло до наших центров влияние Ницше, стали выражаться повсюду, — это было, по-моему, самое насущное, самое неотложное дело. Историческая точка зрения! Но я убежденно презирала историзм в идейной, руководящей журналистике и с упоением зачитывалась полемикой против историзма в «Unzeitgemasse Betrachtungen» Ницше. И, кроме того, мне все яснее становилось, что эта борьба с публицистической критикой есть борьба за настоящую художественную литературу, что, отвергая принципы, руководившие Белинским в последнем периоде его деятельности, Добролюбовым и еще более Писаревым и Чернышевским, мы как бы расчищаем обществу пути к Пушкину, во всем его значении, к Гоголю, в его истинных глубинах, к Достоевскому и Толстому, — ко всему тому, что составляет истинную мощь русской литературы и ее органическое достояние». Гуревич вспоминает, с какой благосклонностью Толстой, сотрудник «Северного вестника», принял цикл статей Волынского, которые, по его словам, впервые помогли ему понять, чем жила и живет русская интеллигенция и насколько это ему чуждо.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: