Русская литератураУ Чехова же мы встречаемся с самыми разными профессиями: инженеры, учителя, присяжные поверенные, промышленники, доктора, дантисты, газетчики, рабочие, акушерки, музыканты, актеры, огородники; даже священники, которым в дочеховской литературе отводилась почти символическая, не связанная с профессией роль, у Чехова выполняют определенную функцию, одну из многих, составляющих структуру нового русского общества. А ведь есть еще и мир предметов: обстановка и одежда, которыми окружены чеховские герои, предметы, наделенные вещной определенностью и конкретностью, ранее русской литературе неизвестными — и потому, что ее герои вне быта, и потому, что общество, в основном состоящее из аристократов и мужиков, беднее предметами обихода. Прав был Владимир Маяковский, когда в 1914 году в необычной и интересной статье писал, что «Чехов внес в литературу грубые названия грубых вещей» и что он первый нашел «для каждого шага жизни свое словесное выражение».

Парадокс Чехова в том, что он, теснейшим образом связанный с самой прозаической повседневностью своего времени, является при этом и самым универсальным и даже единственным русским писателем этого периода, который, не считая Толстого, жившего в более масштабном историческом времени, достиг универсальности и «классичности». Чтобы понять этот парадокс, надо вернуться к нашей формуле, усматривающей в Чехове поэта переходной эпохи, ту точку, в которой сошлись два исторических времени. Нет нужды повторять абсурдные утверждения тех советских идеологических критиков, которые видели в Чехове почти провозвестника революции, и превращать туманные надежды чеховских персонажей на прекрасную и счастливую жизнь через двести-триста лет в пророчество социализма. Совсем не обязательно писать подобный абсурд, чтобы понять, что с точки зрения общеисторической Чехов — писатель, находящийся не только между двумя разными литературными фазами, но и между двумя революциями: неудавшейся народнической и той, что неясно обозначалась в начале нового столетия. Но если по отношению к Толстому наблюдается новаторское расхождение Чехова с традицией, то по отношению к Горькому — творческое расхождение Чехова с будущим, адекватно предвосхищенным в горьковском творчестве. Насколько Горький был идеологическим и партийным писателем, настолько Чехов был программно чужд всякой партийности и идеологии.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: